Это правда, что я выпустил шесть пуль в голову своего лучшего друга, и всё же я надеюсь продемонстрировать посредством этого заявления, что не являюсь его убийцей. Поначалу меня назовут безумцем — более безумным, чем человек, которого я застрелил в его палате в Аркхэмской лечебнице. Позже некоторые из моих читателей взвесят каждое из утверждений, сопоставят их с известными фактами и спросят себя, как мог я предположить что-либо отличное от того, что я предположил, после столкновения лицом к лицу со свидетельством того ужаса — тем существом на пороге.

До тех пор я также не видел ничего, кроме безумия, в тех диких историях, в которых принимал участие. Даже сейчас я спрашиваю себя, не ввели ли меня в заблуждение, — или не безумен ли я, в конце концов. Я не знаю — но другие могут рассказать странные вещи об Эдварде и Асенат Дерби, и даже невозмутимая полиция оказалась в тупике относительно объяснения того последнего ужасающего визита. Они неуверенно пытались состряпать теорию об отвратительной шутке или предупреждении от уволенных слуг, но в глубине души они всё же знают, что истиной является кое-что бесконечно более ужасное и невероятное.

Итак, я утверждаю, что не убивал Эдварда Дерби. Скорее я отомстил за него и тем самым очистил землю от ужаса, чьё выживание могло бы навлечь невыразимые кошмары на всё человечество. Чёрные области тени пролегают близ наших ежедневных путей, и время от времени какой-нибудь злой дух пробивается в наш мир. Когда это происходит, знающий человек должен нанести удар, прежде чем думать о последствиях.

Я знаю Эдварда Пикмана Дерби всю его жизнь. На восемь лет младше меня, он был настолько не по годам развит, что у нас было много общего ещё с тех пор, как ему было восемь, а мне шестнадцать. Он был самым феноменальным ребёнком-эрудитом, которого я когда-либо знал, и уже в семь лет писал стихи мрачного, фантастического, почти болезненного оттенка, которые изумляли окружавших его репетиторов. Возможно, его частное обучение и изнеженное уединение как-то повлияли на его преждевременный расцвет. Единственный ребёнок, он был слабо развит физически, что пугало его сильно любящих родителей и заставляло их держать сына поближе к себе. Его никогда не отпускали на улицу без няни, и у него редко была возможность свободно играть с другими детьми. Всё это, несомненно, способствовало развитию странной, скрытной внутренней жизни мальчика, где воображение являлось единственным проявлением свободы.

В любом случае его юношеские знания были потрясающими и причудливыми; а его лёгкие сочинения так очаровывали меня, несмотря на мой более старший возраст. Примерно в то же время я проявлял склонность к искусству несколько гротескного толка и нашёл в этом младшем ребёнке редкую родственную душу. За нашей общей любовью к теням и чудесам, без сомнения, стоял древний, разлагающийся и слегка устрашающий город, в котором мы жили, — проклятый ведьмами, преследуемый легендами Аркхэм, чьи беспорядочные, провисающие мансардные крыши и разрушающиеся георгианские балюстрады⁹¹ веками напролёт предаются гнетущим размышлениям подле мрачно бормочущего Мискатоника.

Со временем я обратился к архитектуре и отказался от замысла иллюстрировать книгу демонических поэм Эдварда, но наши товарищеские отношения ничуть не пострадали. Странный гений юного Дерби развился необыкновенным образом, и когда ему было восемнадцать, его собрание лирических стихотворений о ночных кошмарах произвело настоящий фурор, будучи изданным под названием «Азатот⁹² и иные ужасы». Он тесно общался по переписке с печально известным поэтом-бодлеристом Джастином Джеффри, написавшим «Людей Монолита» и умершим, разразившись криком, в сумасшедшем доме в 1926 году после посещения зловещей и имеющей дурную славу деревни в Венгрии⁹³.

Однако в самостоятельности и практических делах Дерби сильно отставал из-за своего изнеженного существования. Его здоровье улучшилось, но чрезмерно заботливые родители воспитали в нём склонность к ребяческой зависимости; потому он никогда не путешествовал один, не принимал самостоятельных решений и не брал на себя никакой ответственности. Уже давно было понятно, что он не будет иметь равных шансов в борьбе на деловом или профессиональном поприще, но семейное состояние было настолько значительным, что это не стало трагедией. Достигнув зрелого возраста, он сохранил обманчиво мальчишеский внешний вид. Белокурый и голубоглазый, он имел свежий цвет лица, присущий ребёнку; и исключительно трудно было разглядеть его попытки отрастить усы. Голос у него был мягкий и слабый, а изнеженная, лишённая физических упражнений жизнь придавала ему скорее юношескую пухлость, нежели тучность раннего среднего возраста. Он был довольно высоким и благодаря своему красивому лицу мог бы стать завидным кавалером, если бы застенчивость не понуждала его к уединению и увлечённости книгами.

Родители Дерби каждое лето возили его за границу, и он быстро перенимал поверхностные аспекты европейского мышления и манеры речи. Его таланты, подобные По, всё больше и больше обращались к декадентству, а прочая художественная восприимчивость и стремления были пробуждены в нём лишь наполовину. В те дни мы вели длительные дискуссии. Я закончил Гарвард, отучился в архитектурном бюро Бостона, женился и наконец вернулся в Аркхэм, чтобы работать по профессии, — поселившись в семейной усадьбе на улице Солтонстолла, поскольку мой отец переехал во Флориду по состоянию здоровья. Эдвард заходил почти каждый вечер, и со временем я уже рассматривал его как одного из домочадцев. У него была характерная манера звонить в дверь или стучать дверным молотком, которая превратилась в настоящий кодовый сигнал, так что после ужина я всегда прислушивался к знакомым трём быстрым ударам, за которыми после паузы следовали ещё два. Я бывал у него дома реже, но с завистью отмечал малоизвестные тома в его постоянно растущей библиотеке.

Дерби закончил Мискатоникский университет в Аркхэме, поскольку его родители не позволяли ему жить отдельно от них. Он поступил туда в шестнадцать лет и окончил курс обучения за три года, специализируясь на английской и французской литературе и получив высокие оценки по всем предметам, кроме математики и естественных наук. Он очень мало общался с другими студентами, хотя с завистью поглядывал на «смелую» или «богемную» компанию — чьим внешне «заумному» языку и бессмысленно-иронической нарочитости он подражал и чьё сомнительное поведение он хотел бы осмелиться перенять.

Что он действительно сделал, так это стал почти фанатичным поклонником негласных магических знаний, которыми славилась и славится библиотека Мискатоника. Будучи постоянным обитателем поверхностного слоя фантазий и странностей, он теперь углубился в настоящие руны и загадки, оставленные невероятным прошлым в качестве руководства или головоломки для последующих поколений. Он читал такие вещи, как ужасную «Книгу Эйбона», «Невыразимые культы» фон Юнцта и запрещённый «Некрономикон»⁹⁴ безумного араба Абдула Альхазреда, хотя и не сообщил своим родителям, что ознакомился с ними. Эдварду было двадцать, когда у меня родился сын и единственный ребёнок, и он, казалось, был рад, когда я назвал младенца Эдвардом Дерби Аптоном в его честь.

К двадцати пяти годам Эдвард Дерби был чрезвычайно образованным человеком и довольно известным поэтом и фантастом, хотя отсутствие у него связей и ответственности замедлило его литературный рост, сделав его произведения подражательными и чрезмерно оторванными от жизни. Я, возможно, был его самым близким другом — я считал его неисчерпаемым кладезем жизненно важных теоретических предметов для обсуждения, в то время как он полагался на мои советы по всем вопросам, с которыми не хотел обращаться к своим родителям. Он оставался холостым — в большей степени благодаря застенчивости, инертности и родительской опеке, нежели благодаря предрасположенности к этому, — и принимал участие в общественной жизни лишь в самой незначительной и поверхностной степени. Когда началась война, здоровье и закоренелая робость удержали его дома. Я же поехал в Платтсбург, чтобы вступить в ряды вооружённых сил, но так и не побывал за границей.

Так шли годы. Мать Эдварда умерла, когда ему было тридцать четыре, и на несколько месяцев он был выведен из строя каким-то необычным психологическим недугом. Отец, однако, отвёз его в Европу, и ему удалось избавиться от своей проблемы без видимых последствий. После этого он, казалось, почувствовал какое-то гротескное возбуждение, как будто от частичного освобождения из какого-то незримого плена. Он начал вливаться в более «продвинутую» студенческую компанию, несмотря на свои зрелые годы, и присутствовал при некоторых чрезвычайно диких событиях — однажды заплатив значительную сумму откупа (которую он занял у меня), чтобы скрыть от внимания отца своё присутствие на определённом мероприятии. Некоторые из слухов, что передавались шёпотом об этой дикой мискатоникской компании, были крайне странными. Ходили даже разговоры о чёрной магии и событиях совершенно за пределами правдоподобия.

Эдварду было тридцать восемь, когда он встретил Асенат Уэйт. Ей тогда было, насколько я могу судить, около двадцати трёх лет, и она проходила специальный курс средневековой метафизики в Мискатонике. Дочь моего друга встречала её раньше — в школе Холл в Кингспорте — и была склонна избегать её из-за странной репутации. Она была темноволосой, невысокой и очень красивой, если не считать излишне выпученных глаз; но что-то в выражении её лица отталкивало чрезвычайно чувствительных людей. Однако обычных людей избегать её заставляли её происхождение и манера общения. Она была одной из иннсмутских Уэйтов, а о разрушенном, полупустынном Иннсмуте и его жителях на протяжении вот уже нескольких поколений ходили мрачные легенды. Существуют рассказы об ужасных торговых сношениях, имевших место примерно в 1850 году, и о странной «не вполне человеческой» черте в древних семьях этого захудалого рыбацкого порта, — рассказы, подобные которым только старожилы-янки могут выдумать и рассказывать с должным устрашающим эффектом.

Положение Асенат усугублялось тем фактом, что она была дочерью Эфраима Уэйта, — поздним ребёнком от неизвестной жены, которая всегда скрывала лицо. Эфраим жил в полуразрушенном особняке на улице Вашингтона в Иннсмуте, и те, кто видел это место (народ Аркхэма по возможности избегает поездок в Иннсмут), утверждали, что чердачные окна там всегда были заколочены и что изнутри, когда приближался вечер, иногда доносились странные звуки. Старик был известен тем, что в своё время являлся выдающимся знатоком магии, и легенда гласила, что он мог вызывать или прекращать штормы на море по своей прихоти. Я видел его один или два раза в юности, когда он приезжал в Аркхэм, чтобы почерпнуть знания в запрещённых томах в библиотеке колледжа, и возненавидел его волчье, угрюмое лицо с путаницей серо-стальной бороды. Он умер сумасшедшим — при довольно странных обстоятельствах — незадолго до того, как его дочь (согласно его завещанию назначенная подопечной директора) поступила в школу Холл, но она была патологически ревностной его ученицей и временами выглядела дьявольски похожей на него.

Друг, чья дочь училась в школе с Асенат Уэйт, вновь поведал множество любопытных историй, когда начала распространяться новость о знакомстве с ней Эдварда. Асенат, похоже, изображала из себя в школе своего рода волшебницу; и, казалось, она действительно была способна вершить некоторые весьма непостижимые чудеса. Она заявляла, что способна вызывать грозы, хотя её кажущийся успех обычно объясняли некой сверхъестественной способностью к предсказанию. Все животные её явно недолюбливали, и она могла любую собаку заставить выть, проделав определённые движения своей правой рукой. Бывали случаи, когда она демонстрировала обрывки знаний и языка весьма странные — и весьма шокирующие — для юной девушки; и когда она пугала своих одноклассниц зловещими взглядами и подмигиваниями необъяснимого свойства и, казалось, получала от сложившейся ситуации непристойное и пикантное удовольствие.

Наиболее необычными, однако, являлись хорошо засвидетельствованные случаи её влияния на других людей. Она, вне всякого сомнения, была настоящим гипнотизёром. Особым образом взирая на однокурсниц, она часто вызывала у последних отчётливое ощущение обмена личностями — как если бы субъект на мгновение помещался в тело фокусницы и мог видеть через половину комнаты своё настоящее тело, чьи глаза сверкали и вылезали из орбит с совершенно чуждым им выражением. Асенат часто делала дикие заявления о природе сознания и о его независимости от физического тела — или, по крайней мере, от жизненных процессов физического тела. Величайшей причиной её гнева, впрочем, было то, что она не мужчина; поскольку она считала, что мужской мозг обладает уникальными способностями, достигающими космического размаха. Она заявляла, что, обладая мужским мозгом, могла бы не только сравняться, но и превзойти своего отца в мастерстве владения неизведанными силами.

Эдвард встретил Асенат на собрании «интеллигенции», проходившем в одном из студенческих помещений, и не мог говорить ни о чём другом, когда на следующий день зашёл повидаться со мной. Он нашёл её очень интересной и эрудированной, что в наибольшей степени увлекло его, и вдобавок он был безумно очарован её внешностью. Я никогда не видел эту молодую женщину и лишь смутно помнил случайные упоминания о ней, но знал, кто она такая. Казалось весьма прискорбным, что Дерби так увлёкся ею; но я не сказал ничего, что могло бы остудить его пыл, поскольку страстная влюблённость лишь процветает, встречая противодействие. Он сказал, что не сообщал о ней своему отцу.

В последующие несколько недель я мало о чём слышал от молодого Дерби, кроме Асенат. Окружающие теперь подмечали припозднившуюся галантность Эдварда, хотя и соглашались, что он даже близко не выглядел на свой настоящий возраст и вообще не казался совсем уж неуместным в качестве спутника для своей причудливой богини. Он был лишь слегка пухлым, даже несмотря на его леность и потворство слабостям, а лицо его было абсолютно лишено морщин. Асенат, с другой стороны, имела преждевременные «гусиные лапки»⁹⁵, которые появляются из-за сильного волевого напряжения.

Примерно в это время Эдвард навестил меня вместе с девушкой, и я сразу увидел, что его интерес ни в коем случае не был односторонним. Она беспрестанно его разглядывала с почти что хищным видом, и я осознал, что их тесную связь невозможно разорвать. Вскоре после этого меня посетил старший мистер Дерби, которым я всегда восхищался и которого уважал. Он слышал разговоры о новой привязанности своего сына и выудил из «мальчишки» всю правду. Эдвард собирался жениться на Асенат и даже присматривался к домам в пригороде. Зная о моём обычно значительном влиянии на его сына, отец задавался вопросом, мог ли я помочь разорвать опрометчивую связь; но я с сожалением выразил свои сомнения. На этот раз дело было не в слабости Эдварда, а в сильной воле женщины. Вечный ребёнок перенёс свою зависимость с родительского образа на новый, более сильный образ, и с этим ничего нельзя было поделать.

Свадьбу сыграли через месяц — по просьбе невесты брак узаконил мировой судья. Мистер Дерби, следуя моему совету, не оказал никакого противодействия; он, моя жена, мой сын и я присутствовали на короткой церемонии — остальными гостями были шальные молодые люди из колледжа. Асенат приобрела старое имение Крауниншилд в пригороде в конце Верхней улицы, и они намеревались поселиться там после короткой поездки в Иннсмут, откуда нужно было перевезти троих слуг, некоторые книги и предметы домашнего обихода. Вероятно, не столько забота об Эдварде и его отце, сколько личное желание быть поближе к колледжу, его библиотеке и толпе «искушённых людей» заставило Асенат поселиться в Аркхэме вместо того, чтобы навсегда вернуться домой.

Когда Эдвард навестил меня после медового месяца, мне показалось, что он слегка изменился. Асенат заставила его избавиться от недоразвитых усов, но дело было не только в этом. Он выглядел более рассудительным и задумчивым, его привычная гримаса ребяческого бунтарства сменилась едва ли не взглядом подлинной печали. Я был озадачен, пытаясь решить, нравится мне эта перемена или нет. Определённо, на данный момент он казался более взрослым, чем когда-либо прежде. Возможно, брак оказался благим делом — не могла ли смена зависимости послужить началом фактической её нейтрализации, ведущей в конечном итоге к ответственной независимости? Он пришёл один, потому что Асенат была крайне занята. Она привезла огромный запас книг и аппаратуры из Иннсмута (Дерби вздрогнул, произнеся это название) и заканчивала обустройство крауниншилдского дома и его территории.

Её дом в — том городе — был довольно тревожным местом, но определённые объекты в нём помогли ему познать некоторые удивительные вещи. Теперь, когда он находился под руководством Асенат, он быстро прогрессировал в тайных знаниях. Некоторые из предложенных ею экспериментов были очень смелыми и радикальными — он не чувствовал себя вправе их описывать, — но он был уверен в её силах и намерениях. Трое слуг были очень странными — невероятно пожилая чета, которая работала ещё при Эфраиме и порой загадочным образом упоминала его и покойную мать Асенат, и смуглая молодая девица, имевшая заметные аномалии черт лица и, казалось, источавшая нескончаемый запах рыбы.

На протяжении следующих двух лет я виделся с Дерби всё реже и реже. Иногда могло пройти и две недели без знакомых ударов «три и два» в парадную дверь; а когда он всё-таки заходил — или когда я со всё возрастающей нерегулярностью заходил к нему, — он был крайне мало расположен к разговорам на насущные темы. Он стал умалчивать о тех оккультных учениях, которые ранее так подробно описывал и обсуждал, и предпочитал не говорить о своей жене. Она значительно постарела с момента своего замужества и до сих пор — как ни странно — казалась старшей из них двоих. Её лицо имело самое сосредоточенно-решительное выражение, какое я когда-либо видел, а весь её облик, казалось, приобрёл неуловимую, неописуемую отвратительность. Мои жена и сын обратили на это внимание в той же степени, что и я, и мы постепенно перестали навещать её — за что, как признался Эдвард в один из своих моментов мальчишеской бестактности, она была без преуменьшения благодарна. Время от времени Дерби отправлялись в дальние путешествия — якобы в Европу, хотя Эдвард иногда намекал на менее известные направления.

Уже после первого года люди начали говорить о перемене в Эдварде Дерби. Это была крайне несущественная болтовня, поскольку перемена была чисто психологической; но она подняла на поверхность несколько интересных моментов. Время от времени, казалось, Эдвард был замечен с выражением лица и за занятиями, всецело несовместимыми с его обычно мягкотелой натурой. К примеру, хотя в прежние времена он не умел водить машину, теперь его иногда видели мчащимся в ту или обратную сторону по старой крауниншилдской подъездной дорожке на мощном Паккарде⁹⁶ Асенат, с которым он управлялся, как настоящий мастер, и преодолевал дорожные заторы с умением и решимостью, совершенно чуждыми его обычной натуре. В таких случаях он всегда казался только что вернувшимся из какой-то поездки или только что в неё отправившимся — какого рода эти поездки, никто не мог предположить, хотя более всего он предпочитал иннсмутскую дорогу.

Как ни странно, эта метаморфоза выглядела не совсем приятно. Люди говорили, что в такие моменты он был уж слишком похож на свою жену или на самого старика Эфраима Уэйта, — или, возможно, эти моменты казались неестественными, потому что они были такими редкими. Иногда, через несколько часов после того, как он в подобной манере отправлялся в путь, он возвращался, вяло растянувшись на заднем сиденье машины, пока за рулём находился, очевидно, наёмный шофер или механик. К тому же его преобладающий внешний вид на людях по мере того, как всё сокращался круг его социальных контактов (включая, могу заметить, и его визиты ко мне), оставался прежним нерешительным — с присущим ему и ещё более выраженным, чем в прошлом, безответственным ребячеством. В то время как лицо Асенат старело, лицо Эдварда — не принимая в расчёт те исключительные случаи — даже смягчалось, приобретая своего рода преувеличенную незрелость, кроме тех моментов, когда на нём мелькали следы новоявленной печали или прозрения. Это действительно очень озадачивало. Тем временем Дерби почти выпали из беспечного студенческого круга — не из-за собственного отвращения, как мы слышали, а потому как что-то в их нынешнем учении шокировало даже самых чёрствых из числа остальных декадентов.

На третьем году брака Эдвард стал открыто намекать мне на некий страх и недовольство. Он отпускал замечания о том, что дела «заходят слишком далеко», и мрачно говорил о необходимости «сохранить свою личность». Сначала я игнорировал подобные упоминания, но со временем начал осторожно расспрашивать его, вспоминая, что говорила дочь моего друга о гипнотическом влиянии Асенат на других девочек в школе, — случаях, когда ученицы думали, что находились в её теле, глядя через комнату на самих себя. Эти расспросы, казалось, вызывали в нём одновременно и тревогу, и благодарность, а однажды он пробормотал что-то о том, чтобы серьёзно поговорить со мной позже.

Примерно в это же время умер старый мистер Дерби, что впоследствии оказалось даже облегчением для меня. Эдвард был очень сильно расстроен, но ни в коей мере не выбит из колеи. Он удивительно мало виделся со своим родителем после женитьбы, поскольку Асенат сосредоточила на себе весь его жизненно важный смысл семейных уз. Некоторые назвали его бесчувственным в отношении его утраты — особенно после того, как те поездки на машине с беспечным и самоуверенным настроением стали учащаться. Теперь он пожелал вернуться в старый особняк Дерби, но Асенат настояла на том, чтобы остаться в имении Крауниншилд, к которому она сумела хорошо приспособиться.

Вскоре после этого моя жена услышала любопытную вещь от подруги — одной из немногих, кто не бросил общение с Дерби. Она прогулялась до конца Верхней улицы, чтобы навестить чету, и увидела, как с подъездной дорожки стремительно выехала машина, над рулём которой виднелось странно уверенное и почти что насмешливое лицо Эдварда. Позвонив в дверной звонок, она узнала от отвратительной девицы, что Асенат тоже нет; но, уходя, случайно взглянула на дом. Там, в одном из окон библиотеки Эдварда, она увидела поспешно отстранившееся от окна лицо, — лицо, на котором неописуемо остро проступало выражение боли, сокрушённости и задумчивой безнадёжности. Оно принадлежало — что довольно невероятно, учитывая его обычно властный вид, — Асенат; однако гостья поклялась, что в то мгновение из него выглядывали печальные, растерянные глаза бедного Эварда.

Визиты Эдварда теперь стали чуть более частыми, а его намёки иногда становились вполне конкретными. В то, что он говорил, нельзя было поверить даже в многовековом и населённом легендами Аркхэме; но он излагал свои тёмные знания с искренностью и убедительностью, которые заставляли опасаться за его здравомыслие. Он говорил об ужасных собраниях в уединённых местах, о циклопических руинах в сердце лесов штата Мэн, под которыми огромные лестницы ведут вниз, в бездны ночных тайн, о сложных углах, ведущих сквозь незримые стены в другие области пространства и времени, и об отвратительных обменах личностями, которые позволяли проводить исследования в отдалённых и запретных местах, в других мирах и различных пространственно-временных континуумах.

То и дело он подкреплял определённые безумные намёки демонстрацией предметов, которые совершенно сбивали меня с толку, — предметов, неуловимо расцвеченных и озадачивающе текстурированных, таких, о которых ничего даже и не слышали на земле; чьи безумные изгибы и поверхности не отвечали никакой мыслимой цели и не следовали никакой мыслимой геометрии. Эти вещи, по его словам, пришли «извне»; и его жена знала, как их заполучить. Иногда — но всегда испуганным и невнятным шёпотом — он рассказывал что-нибудь о старом Эфраиме Уэйте, которого в прежние времена изредка видел в библиотеке колледжа. Эти общие описания никогда не были конкретными, но, казалось, вращались вокруг каких-то особенно ужасных сомнений относительно того, действительно ли старый колдун мёртв — как в духовном, так и в материальном смысле.

Временами Дерби резко прерывал свои откровения, и я задавался вопросом, не могла ли Асенат слышать его речь на расстоянии и прерывать его с помощью какого-то неизвестного вида телепатического месмеризма⁹⁷ — некой силы, подобной той, которую она демонстрировала в школе. Конечно, она подозревала, что он мне что-то рассказывал, поскольку по прошествии нескольких недель она пыталась прекратить его визиты словами и взглядами самой необъяснимой силы. Лишь с трудом ему удавалось увидеться со мной, ибо, хотя он и делал вид, что идёт куда-то ещё, какая-то незримая сила обычно затрудняла его движения или заставляла на время забыть о пункте назначения. Он обычно наведывался, когда Асенат уходила, — «уходила в собственном теле», как он однажды странно выразился. Она всегда узнавала об этом позже — слуги следили за его уходом и приходом, — но, видимо, считала нецелесообразным предпринимать какие-либо решительные меры.

На тот августовский день, когда я получил телеграмму из штата Мэн, Дерби был женат уже более трёх лет. Я не видел его два месяца, но слышал, что он уехал «по делам». Предполагалось, что Асенат уехала с ним, хотя бдительные сплетники заявляли, что наверху в доме, за окнами, занавешенными двойными шторами, кто-то был. Они следили за покупками, сделанными слугами. А теперь городской маршал Чесанкука телеграфировал о перепачканном грязью сумасшедшем, который выскочил из леса с безумными бреднями и вопил, призывая меня к защите. Это был Эдвард — и он смог вспомнить только лишь своё собственное имя и мои имя и адрес.

Чесанкук расположен недалеко от самого дикого, самого глубокого и наименее исследованного лесного массива штата Мэн, и потребовался целый день лихорадочной тряски среди фантастических и неприступных пейзажей, чтобы добраться туда на машине. Я обнаружил Дерби в небольшом помещении городской фермы, колеблющегося между неистовством и апатией. Он сразу узнал меня и начал изливать бессмысленный, почти бессвязный поток слов в мою сторону.

«Дэн — ради бога! Бездна шогготов! Вниз по шести тысячам ступенек... мерзость мерзостей... Я никогда бы не позволил ей забрать меня, а потом я оказался там... Иа! Шаб-Ниггурат!..⁹⁸ Фигура поднялась с алтаря, и было там 500 тех, кто завывал... Нечто в капюшоне блеяло: «Камог! Камог!» — это было тайное имя старика Эфраима в том шабаше... Я был там, куда она обещала не брать меня... Минуту назад я был заперт в библиотеке, а потом я оказался там, куда она ушла с моим телом, — в месте полнейшего богохульства, в нечестивой бездне, где начинается чёрное царство и страж охраняет врата... Я видел шоггота — он изменил форму... Я не могу этого вынести... Я этого не вынесу... Я убью её, если она ещё раз отправит меня туда... Я убью эту сущность... её, его, это... Я убью это! Я убью это своими собственными руками!»

Мне потребовался час, чтобы успокоить его, но наконец он утих. На следующий день я раздобыл ему приличную одежду в деревне и отправился с ним в Аркхэм. Его ярость истерии утихла, и он был склонен к молчанию; хотя он начал что-то мрачно бормотать себе под нос, когда машина проезжала через Огасту, — как будто вид города всколыхнул неприятные воспоминания. Было ясно, что он не хотел возвращаться домой; и, учитывая те фантастические наваждения, которые он, по-видимому, имел в отношении своей жены, — наваждения, несомненно, возникшие в результате какого-то реального гипнотического испытания, которому он подвергся, — я подумал, будет лучше, если он туда не вернётся. Я решил, что на какое-то время приючу его у себя, невзирая на то, какую это может вызвать неприятность с Асенат. Позже я помогу ему развестись, поскольку в высшей степени очевидно, что существовали психические факторы, которые сделали этот брак самоубийственным для него. Когда мы снова выехали на открытую местность, бормотание Дерби затихло, и я позволил ему склонить голову и подремать на сиденье рядом со мной, пока я вёл машину.

Во время нашей стремительной поездки на закате через Портленд бормотание возобновилось, ещё более отчётливо, чем ранее, и пока я прислушивался, я уловил поток совершенно безумной чепухи об Асенат. Степень, до которой она действовала Эдварду на нервы, была очевидна, поскольку он сплёл вокруг неё целую сеть галлюцинаций. Его нынешнее затруднительное положение, пробормотал он украдкой, было лишь одним из длинной серии. Она обретала власть над ним, и он знал, что однажды она больше не отпустит его. Даже сейчас она, вероятно, отпускала его только в случае необходимости, потому что не могла держаться долго. Она постоянно брала его тело и отправлялась в безымянные места, чтобы совершать невыразимые обряды, оставляя его в своём теле и запирая наверху, — но иногда она не могла удержаться, и он вдруг снова оказывался в собственном теле в каком-нибудь далёком, ужасном и, пожалуй, неизвестном месте. Иногда ей удавалось снова взять над ним контроль, а иногда не удавалось. Часто он оказывался где-то брошен в затруднительном положении, в каком я его и обнаружил... снова и снова ему приходилось искать дорогу домой, преодолевая ужасающие расстояния, нанимая кого-нибудь вести машину после того, как он её находил.

Хуже всего было то, что она завладевала им на всё большее и большее время. Она хотела быть мужчиной — быть полностью человеком, — вот почему она им завладевала. Она почувствовала в нём смесь острого ума и слабой воли. Когда-нибудь она вытеснит его и исчезнет вместе с его телом, — исчезнет, чтобы стать великим чародеем, как её отец, и оставит его запертым в этой женской оболочке, которая даже не вполне человеческая. Да, теперь-то он знал об иннсмутской крови. Там велась торговля с существами из моря — это было ужасно... А старик Эфраим — он знал тайну и, когда состарился, совершил ужасный поступок, чтобы сохранить жизнь... он хотел жить вечно... Асенат добьётся успеха — одна успешная демонстрация уже состоялась.

Пока Дерби продолжал бормотать, я повернулся, чтобы внимательно посмотреть на него, проверяя своё впечатление от перемены, которое произвёл на меня предыдущий внимательный осмотр. Парадоксально, но он, казалось, был в лучшей форме, чем обычно, — более крепкий, более нормально развитый и без следа болезненной дряблости, вызванной его ленивыми привычками. Как будто он впервые за свою изнеженную жизнь был по-настоящему активен и надлежащим образом натренирован, и я рассудил, что сила Асенат, должно быть, направила его в непривычное русло движения и бдительности. Но прямо сейчас его разум был в плачевном состоянии, ибо он бормотал дикие сумасбродства о своей жене, о чёрной магии, о старике Эфраиме и о каком-то откровении, которое убедило бы даже меня. Он повторял названия, которые были мне знакомы из прошлых просмотров запретных томов, а временами заставлял меня содрогаться от определённой нити мифологической согласованности — от убедительной связности, — которая пронизывала его бормотание. Снова и снова он делал паузы, словно собираясь с духом для какого-то окончательного и ужасного откровения.

«Дэн, Дэн, разве ты не помнишь его — дикие глаза и неопрятную бороду, которая так и не поседела? Он однажды свирепо на меня взглянул, и я так и не забыл этого. Теперь она также свирепо глядит. И я знаю почему! Он нашёл её в Некрономиконе — формулу. Я пока не осмелюсь назвать тебе страницу, но когда я это сделаю, ты сможешь прочесть и понять. Тогда ты узнаешь, что поглотило меня. Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд — тело к телу к телу — он намеревается никогда не умирать. Сияние жизни — он знает, как разорвать связь... оно может какое-то время мерцать, даже когда тело мертво. Я дам тебе подсказки, и, возможно, ты догадаешься. Послушай, Дэн, — ты знаешь, почему моя жена всегда так усердно пишет почерком с этим глупым наклоном в другую сторону? Ты когда-нибудь видел рукопись старика Эфраима? Хочешь знать, почему я вздрогнул, когда увидел некоторые поспешные заметки, бегло написанные Асенат?

Асенат... существует ли такой человек? Почему отчасти предполагали, что в желудке старика Эфраима находился яд? Почему Гилманы перешёптываются о том, как он кричал — как испуганный ребёнок, — когда он сошёл с ума, а Асенат заперла его на чердаке с обитыми мягким стенами, где — тот, другой, — находился? Была ли там заперта душа старика Эфраима? Кто запер кого? Почему он месяцами искал человека с превосходным умом и слабой волей? Почему он проклинал то, что его дочь не была сыном? Скажи мне, Дэниел Аптон, — какой дьявольский обмен произошёл в том доме ужасов, где это кощунственное чудовище получило своё доверчивое, безвольное, получеловеческое дитя в свою полную власть? Не сделал ли он этот обмен постоянным — как она в конце концов сделает и со мной? Скажи мне, почему то существо, что называет себя Асенат, пишет совсем по-другому, когда теряет бдительность, так, что его почерк невозможно отличить от...»

А потом что-то произошло. Голос Дерби всё повышался до тонкого, высокого визга, пока он бредил, как вдруг он замолк с почти что механическим щелчком. Я подумал о тех других случаях у меня дома, когда его откровенности внезапно прерывались, — когда мне почти казалось, что какая-то неведомая телепатическая волна мысленной силы Асенат вмешивалась, чтобы заставить его замолчать. Это, однако, было чем-то совершенно иным — и, по моему ощущению, бесконечно более ужасным. Лицо подле меня на мгновение искривилось почти до неузнаваемости, в то время как по всему телу прошла дрожь — как будто все кости, органы, мышцы, нервы и железы приспосабливались к радикально иному положению, распределению напряжения и личности в целом.

В чём именно заключался величайший ужас, я в жизни не смогу сказать; и всё же меня охватила такая захлёстывающая волна дурноты и отвращения — такое леденящее, ошеломляющее чувство абсолютной чуждости и ненормальности, — что моё владение рулём стало слабым и неуверенным. Фигура рядом со мной казалась не столько другом всей моей жизни, сколько каким-то чудовищным вторженцем из космического пространства — каким-то ужасным, всецело проклятым средоточием неизвестных и враждебных космических сил.

Я колебался лишь мгновение, но не успело пройти ещё мгновение, как мой спутник схватил руль и заставил меня поменяться с ним местами. Сумерки теперь стали очень густыми, а огни Портленда остались далеко позади, поэтому я почти не мог видеть его лица. Блеск его глаз, однако, был феноменальным; и я знал, что он, должно быть, сейчас находился в том необычайно возбуждённом состоянии — столь непохожем на себя обычного, — которое заметило так много людей. Казалось странным и невероятным, что апатичный Эдвард Дерби — тот, кто никогда не мог постоять за себя и кто так и не научился водить, — командовал мной и садился за руль моей собственной машины, но именно это и произошло. Некоторое время он ничего не говорил, и в своём необъяснимом ужасе я был этому рад.

В огнях Биддефорда и Сако я увидел его плотно сжатый рот и вздрогнул от блеска его глаз. Люди были правы — в таком настроении он, в самом деле, был чертовски похож на свою жену и на старика Эфраима. Я не был удивлён, что эти настроения невзлюбили, — в них определённо заключалось что-то противоестественное и дьявольское, и я ощущал зловещий элемент ещё сильнее из-за того дикого бреда, что я выслушал ранее. Этот человек, несмотря на моё знакомство с Эдвардом Пикманом Дерби длиною в жизнь, был незнакомцем — своего рода вторженцем из чёрной бездны.

Он не говорил, пока мы не оказались на тёмном участке дороги, а когда заговорил, его голос казался совершенно незнакомым. Он был ниже, твёрже и решительнее, чем тот, что я когда-либо слышал от него; в то время как его акцент и произношение полностью изменились — хотя смутно, отдалённо и довольно тревожно напоминая что-то, чего я не мог точно определить. В этом тембре, подумал я, был след очень проникновенной и очень искренней иронии — не показной, бессмысленно весёлой псевдо-иронии неопытного «искушённого человека», которую имел привычку изображать Дерби, но чего-то мрачного, основополагающего, всепроникающего и потенциально злого. Я поразился самообладанию, которое так скоро последовало за приступом панического бормотания.

«Надеюсь, ты забудешь этот мой припадок, Аптон, — говорил он. — Ты знаешь, какие у меня нервы, и я полагаю, ты можешь простить такие вещи. Я, конечно, безмерно благодарен за это возвращение домой.

И ты также должен забыть любые безумные вещи, которые я мог говорить о своей жене, — и обо всём в целом. Вот что происходит из-за чрезмерно напряжённого исследования в такой области, как та, что изучаю я. Моя философия полна причудливых концепций, и когда разум устаёт, он придумывает всевозможные воображаемо-реальные способы их применения. Я возьму отпуск с этого момента — ты, вероятно, какое-то время меня не увидишь, и не нужно винить в этом Асенат.

Эта поездка была немного странной, но на самом деле всё очень просто. В северных лесах есть определённые индейские реликвии — стоячие камни и всё такое, — которым придаётся большое значение в фольклоре, и мы с Асенат отслеживаем такие вещи. Поиски были трудные, потому я, кажется, совсем потерял голову. Мне нужно послать кого-нибудь за машиной, когда я доберусь до дома. Месячный отдых поставит меня на ноги».

Я не помню, каково было моё участие в той беседе, ибо загадочная чуждость моего спутника заполнила всё моё сознание. С каждым мгновением моё ощущение неуловимого космического ужаса возрастало, пока я наконец не погрузился в настоящую лихорадку от неудержимого желания завершить поездку. Дерби не предложил уступить мне место за рулём, и я был рад скорости, с которой мимо промелькнули Портсмут и Ньюберипорт.

На перекрёстке, где основное шоссе ведёт вглубь страны и огибает Иннсмут, я отчасти испугался, что мой водитель поедет по унылой прибрежной дороге, проходящей через это проклятое место. Однако он этого не сделал, а быстро промчался мимо Роули и Ипсвича в направлении нашего пункта назначения. Мы добрались до Аркхэма ещё до полуночи и обнаружили, что в старом имении Крауниншилд всё ещё горел свет. Дерби вышел из машины, поспешно повторив свою благодарность, и я поехал домой один со странным чувством облегчения. Это была ужасная поездка — тем более ужасная, что я не мог точно сказать из-за чего именно, — и я не сожалел о предречении Дерби о долгом отсутствии вне моей компании.

Следующие два месяца были полны слухов. Люди говорили, что всё чаще и чаще видят Дерби в его новом энергичном состоянии, а Асенат едва ли вообще выходила к своим немногочисленным посетителям. Эдвард навестил меня только один раз, когда ненадолго заехал на машине Асенат, — должным образом доставленной оттуда, где он её оставил в штате Мэн, — чтобы забрать некоторые книги, которые он мне одалживал. Он пребывал в своём новом состоянии и задержался лишь на время, достаточное, чтобы отпустить несколько уклончиво-вежливых замечаний. Было ясно, что в таком состоянии ему не о чём со мной разговаривать, — и я заметил, что он даже не удосужился подать старый сигнал «три и два», когда звонил в дверь. Как и тем вечером в машине, я почувствовал неясный, бесконечно глубокий ужас, которого не мог объяснить; так что его поспешный уход был огромным облегчением.

В середине сентября Дерби неделю был в отъезде, и некоторые представители декадентской компании из колледжа со знанием дела говорили о причинах — намекая на встречу с пользующимся дурной славой лидером культа, недавно изгнанным из Англии, который основал штаб-квартиру в Нью-Йорке. Я, со своей стороны, всё не мог выбросить из головы ту странную поездку из Мэна. Трансформация, свидетелем которой я стал, глубоко повлияла на меня, и я поймал себя на том, что снова и снова пытаюсь объяснить это событие — и тот крайний ужас, который оно мне внушило.

Но самыми странными сплетнями являлись те, в которых говорилось о рыданиях в старом доме Крауниншилд. Голос казался женским, и некоторые молодые люди считали, что он звучал как голос Асенат. Его слышали лишь изредка, и иногда он прерывался, будто бы насильно. Ходили слухи о расследовании, но в один день они развеялись, когда Асенат появилась на людях и в оживлённой манере беседовала с большим количеством знакомых, — извиняясь за своё недавнее отсутствие и попутно сообщая о нервном срыве и истерике гостьи из Бостона. Ту гостью так и не видели, но появление Асенат не оставило места для пересуд. А потом кто-то усложнил дело перешёптываниями о том, что раз или два рыдания издавались мужским голосом.

Однажды вечером в середине октября я услышал знакомый звонок «три и два» во входную дверь. Откликнувшись на него лично, я обнаружил на ступеньках Эдварда и в то же мгновение понял, что его личность была прежней, с которой я не сталкивался со дня, как он бредил во время той ужасной поездки из Чесанкука. Его лицо подёргивалось от смеси странных эмоций, в которых, казалось, доминировали страх и триумф, и он украдкой оглянулся через плечо, когда я закрыл за ним дверь.

Неуклюже проследовав за мной в кабинет, он попросил немного виски, чтобы успокоить свои нервы. Я воздержался от расспросов, но ждал, пока он сам не почувствует желание начать излагать то, что хотел сказать. Наконец он отважился поведать некоторую информацию сдавленным голосом.

«Асенат ушла, Дэн. Вчера вечером, когда слуги отсутствовали, у нас состоялся долгий разговор, и я заставил её пообещать, что она перестанет терзать меня. Конечно, у меня была определённая… определённая оккультная защита, о которой я тебе никогда не рассказывал. Ей пришлось уступить, но она ужасно разозлилась. Просто собрала вещи и отправилась в Нью-Йорк — вышла, как раз чтобы успеть на рейс в Бостон в 8:20. Полагаю, люди будут болтать, но я ничего не могу с этим поделать. Тебе нет необходимости упоминать, что были какие-то неприятности, — просто скажи, что она отправилась в длительную исследовательскую поездку.

Она, вероятно, собирается остановиться у одного из группы своих жутких приверженцев. Я надеюсь, она отправится на запад и подаст на развод, — во всяком случае, я заставил её пообещать держаться подальше и оставить меня в покое. Это было ужасно, Дэн, — она крала моё тело… вытесняя меня… делая из меня пленника. Я затаился и сделал вид, что позволяю ей это делать, но мне приходилось быть начеку. Я мог продумывать план, проявляя осторожность, ибо она не может читать мои мысли буквально или в подробностях. Всё, что она могла прочитать о моём планировании, было лишь своего рода общим настроем к бунту — но она всегда считала, что я беспомощен. Никогда не думал, что смогу взять над ней верх... но у меня было одно или два заклинания, которые сработали».

Дерби оглянулся через плечо и отпил ещё немного виски.

«Этим утром я дал расчёт тем проклятым слугам, когда они вернулись. Они скверно отреагировали и задавали вопросы, но ушли. Они подобны ей — жители Иннсмута — и были с ней рука об руку. Надеюсь, они оставят меня в покое, — мне не понравилось, как они смеялись, когда уходили. Я должен вернуть как можно больше старых отцовских слуг. Теперь я перееду обратно домой.

Я полагаю, ты считаешь меня сумасшедшим, Дэн, — но история Аркхэма должна намекать на вещи, подтверждающие то, что я тебе рассказал, — и то, что я собираюсь тебе рассказать. Ты тоже заметил одну из перемен — в своей машине после того, как я рассказал тебе об Асенат, в тот день, возвращаясь домой из Мэна. Именно тогда она добралась до меня — выгнала меня из моего тела. Последним, что я помню о той поездке, было то, как я был взволнован, пытаясь рассказать тебе, что это за дьяволица. Затем она захватила меня, и в мгновение ока я снова оказался в доме — в библиотеке, где эти проклятые слуги меня заперли, — и в теле этого проклятого демона... это даже не человек... Знаешь, именно с ней ты, должно быть, ехал домой... этот хищный волк в моём теле... Ты должен был заметить разницу!»

Я вздрогнул, когда Дерби сделал паузу. Конечно, я заметил разницу — и тем не менее мог ли я принять объяснение столь безумное, как это? Но мой рассеянный посетитель становился всё более буйным.

«Я должен был спасти себя — я должен был, Дэн! Она бы навсегда заполучила меня на День Всех Святых — они проводят шабаш там, под Чесанкуком, и жертвоприношение закрепило бы результат. Она бы заполучила меня навсегда... она была бы мной, а я был бы ею... навеки... слишком поздно... Моё тело принадлежало бы ей навсегда... Она стала бы мужчиной и полностью человеком, именно таким, каким она хотела быть... Я полагаю, она бы убрала меня с дороги, — убила бы своё бывшее тело вместе со мной в нём, чёрт её побери, точно так же, как она сделала раньше, — точно так же, как она, он или оно сделало раньше...»

Лицо Эдварда теперь было ужасно искажено, и он склонил его неуютно близко к моему, а его голос понизился до шёпота.

«Ты должен знать, на что я намекал в машине, — что она вовсе не Асенат, а в действительности старик Эфраим собственной персоной. Я заподозрил это полтора года назад, но теперь я знаю это. Её выдаёт почерк, когда она не проявляет бдительности, — иногда она делает быстрые заметки, в точности похожие на рукописи её отца, штрих к штриху, — а иногда она говорит вещи, которые никто, кроме такого старика, как Эфраим, не мог бы сказать. Он поменялся с ней формой, когда почувствовал приближение смерти, — она была единственной, кого он смог найти с подходящим мозгом и достаточно слабой волей, — он навсегда заполучил её тело, также как она почти заполучила моё, а затем отравил старое тело, в которое он поместил её. Разве ты не видел, как десятки раз душа старика Эфраима выглядывала из глаз этой дьяволицы? ...и из моих, когда она контролировала моё тело?»

Шепчущий тяжело дышал и сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Я ничего не сказал, а когда он продолжил, его голос стал почти нормальным. Это, размышлял я, был случай для психиатрической лечебницы, но я не стану тем, кто его туда отправит. Возможно, время и свобода от Асенат сделают своё дело. Я понимал, что он никогда больше не пожелает снова заниматься отвратительным оккультизмом.

«Позже я расскажу тебе больше — мне сейчас нужен длительный отдых. Я расскажу тебе кое-что о запретных ужасах, в которые она меня посвятила, — кое-что о древних ужасах, что и сейчас гноятся в труднонаходимых краях, а несколько чудовищных жрецов поддерживают в них жизнь. Некоторые люди знают о вселенной то, чего никто не должен знать, и могут делать такие вещи, которые никто не должен уметь делать. Я погрузился в это по самое горло, но это конец. Ныне я бы сжёг этот проклятый «Некрономикон» и всё остальное, будь я библиотекарем в Мискатонике.

Но сейчас она не может меня достать. Я должен выбраться из того проклятого здания как можно скорее и поселиться дома. Я знаю, ты поможешь, если мне понадобится помощь. Те дьявольские слуги, понимаешь... и если люди станут слишком любознательны в отношении Асенат. Видишь ли, я не могу дать им её адрес... К тому же существуют определённые группы искателей — определённые культы, понимаешь, — которые могут неправильно истолковать наш разрыв... некоторые из них имеют чертовски любопытные идеи и методы. Я знаю, ты поддержишь меня, если что-нибудь случится, — даже если мне придётся рассказать тебе много того, что тебя шокирует...»

Той ночью я попросил Эдварда остаться и переночевать в одной из гостевых комнат, и утром он казался спокойнее. Мы обсудили некоторые возможные приготовления к его переезду обратно в особняк Дерби, и я надеялся, что он не будет терять времени в отношении этой перемены. Следующим вечером он не пришёл, но я часто виделся с ним в последующие недели. Мы как можно меньше говорили о странных и неприятных вещах, но обсуждали ремонт старого дома Дерби и поездки, в которые Эдвард обещал отправиться со мной и моим сыном следующим летом.

Об Асенат мы почти не говорили, поскольку я видел, что эта тема была особенно неприятной. Сплетни, само собой разумеется, изобиловали; но это не было новшевством в связи со странным домашним хозяйством старого дома Крауниншилд. Единственное, что мне не понравилось, так это то, что банкир Дерби в чрезмерно несдержанном настроении обронил в Клубе Мискатоника, — о чеках, которые Эдвард регулярно отправлял Моисею и Эбигейл Сарджент, а также Юнис Бэбсон в Иннсмут. Это выглядело так, будто те злобноликие слуги вымогали у него своего рода дань, — хотя он и не упоминал об этом при мне.

Я всё ждал, чтобы лето — и каникулы моего сына в Гарварде — поскорее наступило, чтобы мы смогли отвезти Эдварда в Европу. Он, как я вскоре заметил, поправлялся не так быстро, как я надеялся; ибо что-то немного истерическое проявлялось в его редком радостном возбуждении, в то время как приступы страха и депрессии случались у него слишком уж часто. Старый дом Дерби был готов к декабрю, но Эдвард постоянно откладывал переезд. Хотя он ненавидел и, казалось, боялся имения Крауниншилд, он в то же самое время был странным образом порабощён им. Он всё никак не мог приступить к разборке вещей и изобретал всевозможные предлоги, чтобы отложить эту деятельность. Когда я указал ему на это, он выглядел необъяснимо испуганным. Старый дворецкий его отца — который находился там вместе с другими вновь нанятыми семейными слугами — рассказал мне однажды, что периодические рысканья Эдварда по дому, и в особенности по подвалу, казались ему странными и нездоровыми. Я задался вопросом, не писала ли Асенат тревожные письма, но дворецкий сказал, что не было никакой почтовой корреспонденции, которая могла бы поступить от неё.

Однажды вечером, незадолго до Рождества, Дерби, будучи у меня в гостях, потерял самообладание. Я уводил разговор в сторону путешествия, запланированного на следующее лето, когда он внезапно вскрикнул и вскочил с кресла с выражением шокирующего, неконтролируемого испуга — космической паники и ненависти, какие любому здоровому рассудку могли бы принести лишь глубочайшие бездны кошмаров.

«Мой мозг! Мой мозг! Боже, Дэн, — оно рвётся — извне — стучится — царапается — эта дьяволица — даже сейчас — Эфраим — Камог! Камог! — Бездна шогготов — Иа! Шаб-Ниггурат! Коза с Тысячным Потомством!..

Пламя — пламя... за пределами тела, за пределами жизни... в земле... О боже!..»

Я усадил его обратно в кресло и влил ему в горло немного вина, как только его безумие сменилось вялой апатией. Он не сопротивлялся, но продолжал двигать губами, как будто разговаривая сам с собой. Вскоре я понял, что он пытался заговорить со мной, и наклонил ухо к его рту, чтобы уловить слабые слова.

«...снова, снова... она пытается... я мог бы догадаться... ничто не может остановить эту силу; ни расстояние, ни магия, ни смерть... оно приходит и приходит, в основном ночью... я не могу уйти... это ужасно... о боже, Дэн, если бы ты только знал, как я, насколько это ужасно...»

Когда он впал в ступор, я подложил ему подушек и позволил обычному сну настичь его. Я не стал вызывать врача, поскольку знал, что скажут о его здравомыслии, и хотел дать природе шанс, если это возможно. Он проснулся в полночь, и я уложил его спать наверху, но к утру его уже не было. Он тихонько вышел — а его дворецкий, когда ему позвонили, сказал, что он находился дома, беспокойно расхаживая по библиотеке.

Эдвард после этого стал совсем разбитым. Он больше не навещал меня, но я каждый день приходил повидаться с ним. Он всегда сидел в своей библиотеке, глядя в никуда и имея такой вид, словно ненормально прислушивался. Иногда он говорил разумно, но всегда на тривиальные темы. Любое упоминание о его беде, планах на будущее или об Асенат приводило его в бешенство. Его дворецкий сказал, что по ночам у него случались ужасающие припадки, во время которых он мог в конечном счёте навредить себе.

Я долго разговаривал с его врачом, банкиром и юристом и наконец привёл к нему терапевта с двумя коллегами-специалистами. Спазмы, вызванные первыми же вопросами, были неистовыми и жалкими — и в тот же вечер закрытая машина отвезла его бедное, сопротивляющееся тело в лечебницу Аркхэма. Меня назначили его опекуном, и я навещал его дважды в неделю — чуть ли не в слезах выслушивая его дикие вопли, устрашающий шёпот и жуткие, монотонные повторения таких фраз, как: «я должен был это сделать — я должен был это сделать... оно достанет меня... оно достанет меня... там внизу... там внизу в темноте... Матушка, матушка! Дэн! Спаси меня... спаси меня...»

Насколько велика была надежда на выздоровление, никто сказать не мог; но я изо всех сил старался быть оптимистичным. У Эдварда должен был быть дом на случай его выписки, поэтому я перевёл его слуг в особняк Дерби, что, несомненно, было бы его разумным выбором. Что делать с поместьем Крауниншилд с его сложными приспособлениями и коллекциями совершенно необъяснимых предметов, я решить не мог, поэтому на тот момент оставил всё как есть, — велев горничной Дерби приходить и вытирать пыль в главных комнатах раз в неделю, а растопщику приказал разжигать огонь в эти дни.

Последний кошмар случился перед Сретением⁹⁹ — возвещённый, по жестокой иронии, ложным проблеском надежды. Одним утром в конце января позвонили из лечебницы и сообщили, что к Эдварду внезапно вернулся рассудок. Его долгосрочная память, сказали они, сильно нарушена; но само здравомыслие было очевидно. Конечно, ему придётся остаться на какое-то время для наблюдения, но в исходе не могло быть никаких сомнений. Если всё пойдёт хорошо, через неделю он обязательно будет свободен.

Я поспешил туда в порыве восторга, но остановился в недоумении, когда медсестра отвела меня в палату Эдварда. Пациент встал, чтобы поприветствовать меня, протянув руку с вежливой улыбкой; но в то же мгновение я увидел, что он обладал той странной энергичной личностью, которая казалась столь чуждой его собственной натуре, — самоуверенной личностью, которую я находил такой смутно ужасной и которая, как однажды поклялся сам Эдвард, была вторгнувшейся душой его жены. У него был тот же полыхающий взгляд — так похожий на взгляд Асенат и старика Эфраима — и тот же плотно сжатый рот; а когда он заговорил, я смог ощутить ту же мрачную, всепроникающую иронию в его голосе, — глубокую иронию, столь отдающую потенциальным злом. Это был человек, который вёл мою машину сквозь ночь пять месяцев назад, — человек, которого я не видел с того краткого визита, когда он забыл старинный сигнал для стука во входную дверь и вызвал во мне такие туманные страхи, — и сейчас он наполнил меня тем же смутным ощущением кощунственной чуждости и невыразимого космического отвращения.

Он учтиво говорил о мерах по освобождению — и мне ничего не оставалось, кроме как выражать согласие, несмотря на некоторые заметные пробелы в его недавних воспоминаниях. И всё же я чувствовал, что что-то было ужасно, необъяснимо неправильным и ненормальным. В этом существе заключались ужасы, которые я не мог постичь. Это был здравомыслящий человек — но был ли это на самом деле тот Эдвард Дерби, которого я знал? Если нет, то кто или что это было — и где был Эдвард? Должно ли оно быть на свободе или под замком... или его следует стереть с лица земли? Во всём, что говорило существо, содержался намёк на пугающую сардоничность — глаза, похожие на Асенат, придавали особую и загадочную насмешку некоторым словам о «скорейшей свободе, заслуженной особенно тесным заточением». Должно быть, я вёл себя очень неловко и был рад ретироваться.

Весь тот день и следующий я ломал голову над этой проблемой. Что же произошло? Что за разум смотрел сквозь эти чуждые глаза на лице Эдварда? Я не мог думать ни о чём другом, кроме этой смутно пугающей загадки, и оставил все попытки заниматься своей обычной работой. На второе утро мне позвонили из больницы, чтобы сообщить, что выздоровевший пациент был без изменений, и к вечеру я оказался близок к нервному срыву — состоянию, которое я признаю, несмотря на то, что другие будут клясться, что оно окрасило моё последующее восприятие. Мне нечего сказать по этому поводу, кроме того, что моё безумие не может служить объяснением всех доказательств.

Это случилось ночью — после того второго вечера, — когда пронзительный, абсолютный ужас охватил меня и отяготил мой дух чёрной, сковывающей паникой, от которой он никогда уже не сможет освободиться. Всё началось с телефонного звонка незадолго до полуночи. Я был единственным, кто не спал, и сонно снял трубку в библиотеке. Казалось, на проводе никого не было, и я собирался повесить трубку и лечь спать, когда мой слух уловил очень слабое подозрение на звук на другом конце провода. Кто-то с большим трудом пытался заговорить? Когда я прислушался, мне показалось, что я услышал что-то вроде звука полужидкого пузырения — «буль... буль... буль», — в котором содержался странный намёк на невнятное, неразборчивое деление на слова и слоги. Я спросил: «Кто это?» Но единственным ответом было: «буль-буль... буль-буль». Я мог только предположить, что шум был механическим; но, вообразив, что дело могло быть в поломке аппарата, который оказался способен принимать, но не передавать звук, я добавил: «Я вас не слышу. Лучше повесьте трубку и наберите справочную». Тут же я услышал, как на другом конце повесили трубку.

Это, как я и говорю, произошло незадолго до полуночи. Когда впоследствии тот звонок отследили, выяснилось, что он исходил из старого имения Крауниншилд, хотя с того дня, как там была горничная, прошло уже полнедели. Я лишь намекну на то, что было обнаружено в том доме, — в дальней кладовке в подвале всё перевёрнуто вверх дном, следы, грязь, наспех обшаренный гардероб, сбивающие с толку отпечатки на телефоне, неуклюже использованные канцелярские принадлежности и витающая повсюду отвратительная вонь. Полицейские, бедные глупцы, имеют свои чопорные, мелочные теории и до сих пор ищут тех зловещих уволенных слуг — которые исчезли из поля зрения среди нынешнего фурора. Они говорят об отвратительной мести за содеянное и утверждают, что я оказался вовлечён, поскольку являлся лучшим другом и советчиком Эдварда.

Идиоты!.. Неужели они воображают, что те жестокие клоуны могли подделать этот почерк? Неужели воображают, что они могли принести то, что появилось позже? Неужели они слепы к изменениям, произошедшим в теле, что принадлежало Эдварду? Что касается меня, то теперь я верю всему, что когда-либо Эдвард Дерби рассказывал мне. За пределами жизни существуют ужасы, о которых мы не подозреваем, и изредка человеческое злое любопытство призывает их прямо в наш предел. Эфраим — Асенат — тот дьявол призвал их, и они поглотили Эдварда, как поглощают и меня.

Могу ли я быть уверен, что я в безопасности? Те силы продолжают существовать за гранью жизни физической оболочки. На следующий день — во второй половине дня, когда я вышел из прострации и смог ходить и связно говорить — я отправился в сумасшедший дом и застрелил его ради Эдварда и всего мира, но могу ли я быть уверен в этом, пока его не кремируют? Они сохраняют тело для каких-то глупых вскрытий, проводимых разными врачами, — но я утверждаю, что его нужно кремировать. Он должен быть кремирован — тот, кто не был Эдвардом Дерби, когда я его застрелил. Я сойду с ума, если они этого не сделают, ибо я могу оказаться следующим. Но моя воля не слаба — и я не позволю ей быть подорванной ужасами, которые, как я знаю, бурлят вокруг неё. Одна жизнь — Эфраим, Асенат и Эдвард — кто теперь? Меня не выгонят из моего тела... Я не поменяюсь душой с этим изрешечённым пулями трупом в сумасшедшем доме!

Но позвольте мне попытаться связно рассказать о том последнем ужасе. Я не буду говорить о том, что упорно игнорировала полиция, — о рассказах о том карликовом, гротескном, зловонном существе, встреченном по меньшей мере тремя прохожими на Верхней улице незадолго до двух часов, и о природе одиночных следов ног в определённых местах. Скажу только, что примерно в два меня разбудили дверной звонок и дверной молоток, — и звонок, и молоток звучали попеременно и неуверенно, в каком-то слабом отчаянии, и каждый пытался следовать старому сигналу Эдварда, состоящему из трёх и двух ударов.

Проснувшись от крепкого сна, мой разум пришёл в смятение. Дерби у двери — и помнит старый код! Эта новая личность не помнила его... Эдвард внезапно вернулся в своё правильное состояние? Почему он находился здесь в таком очевидном напряжении и спешке? Освободили ли его раньше времени, или он сбежал? Возможно, подумал я, накинув халат и спустившись вниз, его возвращение в самого себя вызвало неистовство и буйство, отменив его выписку и заставив отчаянно рваться на свободу. Что бы ни случилось, он снова стал старым добрым Эдвардом, и я помогу ему!

Когда я распахнул дверь в черноту под сводами вязов, порыв невыносимо зловонного воздушного потока чуть не сбил меня с ног. Я задохнулся от тошноты и секунду почти не видел карликовую, согбенную фигуру на ступеньках. В дверь звонил Эдвард, но кем являлась эта грязная, чахлая пародия? Куда мог успеть отойти Эдвард? Его звонок прозвучал всего за секунду до того, как дверь открылась.

На визитёре было одно из пальто Эдварда — его низ почти касался земли, а рукава, хоть и закатанные, всё равно закрывали руки. На голове была низко надвинутая широкополая шляпа, в то время как лицо скрывал чёрный шёлковый шарф. Когда я неуверенно шагнул вперёд, фигура издала вязкое хлюпанье, похожее на то, что я слышал по телефону — «буль... буль...», — и сунула мне большой, плотно исписанный листок бумаги, насаженный на конец длинного карандаша. Всё ещё пошатываясь от отвратительного и необъяснимого зловония, я схватил эту бумажку и попытался прочитать её при свете, исходившем из дверного проёма.

Вне всякого сомнения, она была написана почерком Эдварда. Но почему он написал, когда был достаточно близко, чтобы позвонить в дверь, — и почему почерк был таким неуклюжим, грубым и дрожащим? Я ничего не мог разобрать в тусклом полумраке, поэтому отступил обратно в холл, фигура карлика машинально последовала за мной, но остановилась на пороге внутренней двери. Запах этого странного посланника был действительно ужасающ, и я надеялся (не напрасно, слава богу!), что моя жена не проснётся и не столкнётся с ним.

Затем, когда я прочитал ту бумагу, я почувствовал, как мои колени подкосились, а зрение померкло. Я лежал на полу, когда пришёл в себя, с тем проклятым листком, всё ещё зажатым в моей окаменевшей от страха руке. Вот что там говорилось.