20 августа 1917 года я, Карл Генрих, граф фон Альтберг-Эренштайн, лейтенант-коммандер⁴¹ Императорского флота Германии и командующий подводной лодкой U-29, вверяю эту бутылку и запись Атлантическому океану в месте, мне неизвестном, но, вероятно, около 20° северной широты и 35° западной долготы, где моё судно лежит выведенным из строя на дне океана. Я делаю это из-за своего желания представить публике некоторые необычные факты; по всей вероятности, я не выживу, чтобы завершить это дело лично, поскольку обстоятельства, окружающие меня, столь же угрожающи, сколь и необычайны и включают в себя не только безнадёжное повреждение U-29, но и ослабление моей железной немецкой воли в наиболее разрушительной манере.

Днём 18 июня, как мы передали по радио на U-61, направлявшуюся в Киль, мы торпедировали британское грузовое судно «Победа», следовавшее из Нью-Йорка в Ливерпуль, на координатах 45° 16’ северной широты и 28° 34’ западной долготы, позволив экипажу уйти на шлюпках, чтобы получить хороший кинематографичный вид для отчётов адмиралтейству. Корабль затонул весьма живописно, носом вперёд, высоко подняв корму над водой, в то время как корпус устремился вниз перпендикулярно морскому дну. Наша камера ничего не упустила, и я сожалею, что такая прекрасная киноплёнка никогда не доберётся до Берлина. После этого мы потопили спасательные шлюпки из своих орудий и погрузились под воду.

Когда на закате мы поднялись на поверхность, на палубе было обнаружено тело моряка, руки которого любопытным образом вцепились в перила. Бедняга был молод, довольно смугл и очень красив; вероятно, итальянец или грек и, несомненно, из экипажа «Победы». Он, очевидно, искал убежища на том самом судне, что было вынуждено уничтожить его собственное, — ещё одна жертва несправедливой, агрессивной войны, которую английские свинособаки ведут против Отечества. Наши люди обыскали его в поисках сувениров и нашли в кармане его кителя очень странный кусок слоновой кости, вырезанный в форме увенчанной лавровым венком головы юноши. Мой коллега-офицер, лейтенант Кленц, посчитал, что та вещица была солидного возраста и имела художественную ценность, потому забрал её у рядовых и оставил себе. Как она вообще попала в руки простого матроса, ни он, ни я не могли себе представить.

Пока мертвеца выбрасывали за борт, произошли два инцидента, вызвавшие большое волнение среди экипажа. Глаза парня были закрыты, но, когда его тело тащили к перилам, они распахнулись и у многих, казалось, возникла странная иллюзия, что они пристально и насмешливо взирали на Шмидта и Циммера, склонившихся над трупом. Боцман Мюллер, пожилой человек, который мог бы быть поумнее, если бы не был суеверной эльзасской свиньёй, был так взволнован этим впечатлением, что следил за телом в воде и поклялся, что после того, как тот немного опустился под воду, он вытянул конечности, изготовившись для плавания, и помчался на юг под волнами. Нам с Кленцем не понравились эти проявления крестьянского невежества, и мы сделали строгий выговор этим рядовым, особенно Мюллеру.

На следующий день возникла очень неприятная ситуация из-за недомогания части экипажа. Они, очевидно, страдали от нервного перенапряжения, вызванного нашим долгим плаванием, и им снились дурные сны. Некоторые казались совершенно ошеломлёнными и оцепеневшими; и, убедившись, что они не симулируют свою слабость, я освободил их от обязанностей. Море было довольно бурным, поэтому мы опустились на глубину, где волны доставляли меньше проблем. Здесь мы пребывали в относительном покое, несмотря на несколько озадачивающее южное течение, которое мы не смогли идентифицировать по нашим океанографическим картам. Стенания больных решительно раздражали; но так как они, по-видимому, не оказывали деморализующего воздействия на остальную команду, мы не прибегали к крайним мерам. В наши планы входило оставаться на месте текущего пребывания и перехватить лайнер «Дакия», упомянутый в донесениях от агентов в Нью-Йорке.

Ранним вечером мы поднялись на поверхность и обнаружили, что море стало менее беспокойным. Дым линкора виднелся на северном горизонте, но расстояние и способность погружаться под воду обеспечивали нам безопасность. Что беспокоило нас больше всего, так это болтовня боцмана Мюллера, которая становилась всё более дикой с наступлением ночи. Он находился в отвратительно ребяческом состоянии и лепетал о какой-то иллюзии о мёртвых телах, плывущих мимо подводных иллюминаторов; телах, которые пристально на него взирали и в которых он, несмотря на их раздутость, опознал тех, кого видел умирающими в ходе некоторых наших победоносных немецких подвигов. Ещё он сказал, что тот молодой человек, которого мы обнаружили и выбросили за борт, являлся их лидером. Это было крайне отвратительно и ненормально, потому мы заковали Мюллера в кандалы и жестоко высекли. Рядовые не были в восторге от его наказания, но дисциплина была необходима. Мы также отклонили запрос делегации, возглавляемой матросом Циммером, о том, чтобы выбросить в море любопытную резную голову из слоновой кости.

20 июня матросы Бом и Шмидт, которым нездоровилось накануне, впали в неистовое безумие. Я сожалел, что в наш офицерский состав не входило ни одного врача, поскольку жизни немцев драгоценны; но постоянные бредни этих двоих касательно ужасного проклятия самым разрушительным образом подрывали дисциплину, поэтому были приняты решительные меры. Экипаж воспринял событие в мрачном ключе, но, похоже, это успокоило Мюллера, который впоследствии более не доставлял нам хлопот. Вечером мы его отпустили и он молча приступил к своими обязанностями.

На протяжении следующей недели мы все очень нервничали, ожидая «Дакию». Напряжённость усугубилась исчезновением Мюллера и Циммера, которые, несомненно, совершили самоубийство по причине страхов, которые, по-видимому, их преследовали, хотя и не было замечено, чтобы они прыгали за борт. Я был весьма рад избавиться от Мюллера, ибо даже его молчание неблагоприятно воздействовало на команду. Теперь все, казалось, были склонны безмолвствовать, словно испытывая тайный страх. Многие заболели, но никто не доставлял беспокойств. Лейтенант Кленц был на взводе от напряжения и раздражался даже из-за сущих пустяков — таких, как стая дельфинов, собиравшихся вокруг U-29 во всё возрастающем количестве, и увеличивающаяся интенсивность южного течения, которое отсутствовало на нашей карте.

В конце концов стало очевидно, что мы вообще пропустили «Дакию». Подобные неудачи нередки, но мы были скорее обрадованы, чем разочарованы; поскольку теперь нам надлежало вернуться в Вильгельмсхафен. В полдень 28 июня мы повернули на северо-восток и, несмотря на некоторые довольно комичные столкновения с необычайными скоплениями дельфинов, вскоре были на ходу.

Взрыв в машинном отделении в 2 часа пополудни стал полнейшей неожиданностью. Никаких дефектов в механизмах или небрежности среди рядовых замечено не было, однако без предупреждения корабль по всей длине сотрясло от колоссального толчка. Лейтенант Кленц поспешил в машинное отделение и обнаружил, что топливный бак и большая часть механизма разрушены, а инженеры Раабе и Шнайдер мгновенно погибли. Наше положение внезапно стало действительно серьёзным; ибо, хотя химические регенераторы воздуха были целы, и мы могли использовать устройства для подъёма и погружения судна и открытия люков, пока хватало сжатого воздуха и аккумуляторных батарей⁴², мы были бессильны в том, чтобы привести в движение или направлять подводную лодку. Искать помощи в спасательных шлюпках означало бы отдать себя в руки врагов, необоснованно озлобленных на нашу великую немецкую нацию, а наша радиосвязь так и молчала с того самого момента, как мы связались с другой подводной лодкой Императорского флота класса U относительно «Победы».

С часа аварии и до 2 июля мы постоянно дрейфовали на юг, почти не имея планов и не встретив ни одного судна. Дельфины всё ещё окружали U-29, что было несколько примечательным обстоятельством, учитывая пройденное нами расстояние. Утром 2 июля мы увидели военный корабль под американским флагом, и люди стали очень беспокойными в своём желании сдаться. В конце концов лейтенанту Кленцу пришлось застрелить матроса по имени Траубе, который с особой остервенелостью призывал к этому антинемецкому поступку. Это на время успокоило команду, и мы погрузились под воду незамеченными.

На следующий день с юга появилась большая стая морских птиц, а океан начал зловеще вздыматься. Задраив люки, мы ожидали развития событий, пока не осознали, что нам придётся либо погрузиться под воду, либо оказаться потопленными нарастающими волнами. У нас падали давление воздуха и заряд электричества, и мы хотели избежать любого ненужного использования наших скудных механических ресурсов; но в данном случае выбора не было. Мы не опускались глубоко, а когда через несколько часов море успокоилось, решили вернуться на поверхность. Здесь, однако, возникла новая проблема, ибо судно не реагировало на наши действия, несмотря на все усилия механиков. По мере того как люди всё больше страшились этого подводного заключения, некоторые из них снова начали бормотать о костяной фигурке лейтенанта Кленца, но вид автоматического пистолета их успокоил. Мы как могли занимали бедолаг делом, связанным с починкой механизмов, даже когда поняли, что это бесполезно.

Мы с Кленцем обычно спали в разное время; и именно во время моего сна, около 5 часов утра 4 июля, вспыхнул всеобщий мятеж. Шестеро оставшихся свиней-моряков, заподозрив, что мы заблудились, внезапно пришли в бешеную ярость из-за нашего отказа сдаться линкору янки⁴³ два дня назад и находились в бредовом состоянии проклятий и разрушения. Они ревели, как животные, коими они и являлись, и ломали без разбора инструменты и мебель, крича о таком вздоре, как о проклятии костяной фигурки и смуглом мёртвом юноше, который взглянул на них и уплыл. Лейтенант Кленц казался парализованным и неумелым, чего и следовало ожидать от мягкотелого, женоподобного жителя Рейнланда. Я застрелил всех шестерых мужчин, ибо это было необходимо, и позаботился о том, чтобы никто не остался в живых.

Мы избавились от тел через двойные люки и остались одни в U-29. Кленц казался очень нервным и много пил. Было решено, что мы будем оставаться в живых как можно дольше, используя большой запас провианта и химический резерв кислорода, ни один из которых не пострадал от безумных выходок тех свинособачьих матросов. Наши компасы, глубиномеры и другие хрупкие инструменты были сломаны; так что отныне нашим единственным методом определения местоположения станут догадки, основанные на часах, календаре и нашем очевидном дрейфе, о котором можно судить по любым объектам, которые мы могли бы наблюдать через иллюминаторы или из боевой рубки. К счастью, у нас ещё остались аккумуляторы, способные обеспечить длительную работу, как для внутреннего освещения, так и для прожектора. Мы часто окидывали пространство вокруг судна лучом света, но видели только дельфинов, плывущих параллельно нашему курсу дрейфа. Меня с научной точки зрения интересовали эти дельфины; поскольку, хотя обыкновенный Delphinus delphis является китообразным млекопитающим, неспособным существовать без воздуха, я внимательно наблюдал за одним из пловцов в течение двух часов и не заметил, чтобы он поднимался к поверхности.

По прошествии некоторого времени мы с Кленцем решили, что всё ещё дрейфуем на юг, погружаясь при этом всё глубже и глубже. Мы обратили внимание на морскую фауну и флору и много прочитали на эту тему в книгах, которые я взял с собой, чтобы обеспечить себе досуг. Однако я не мог не отметить низкие научные познания своего спутника. Его разум был не прусским, а склонным к фантазиям и спекуляциям, не имеющим никакой ценности. Факт нашей приближавшейся смерти действовал на него любопытным образом, и он часто с раскаянием молился о мужчинах, женщинах и детях, которых мы отправили на дно, забывая, что всё благородно, что служит Германскому государству. Спустя некоторое время он стал проявлять заметную неуравновешенность, часами разглядывая свою фигурку из слоновой кости и выдумывая причудливые истории о потерянных и забытых предметах под водой. Иногда в качестве психологического эксперимента я подстрекал его к этим бессвязным речам и слушал его бесконечные поэтические цитаты и рассказы о затонувших кораблях. Мне было его очень жаль, поскольку мне не нравится видеть страдания немца; но он не был подходящим человеком, с которым можно было бы умереть. Собой же я гордился, зная, как Отечество будет чтить мою память и как моих сыновей научат быть такими же мужчинами, как я.

9 августа мы заметили дно океана и направили на него мощный луч прожектора. Это была обширная холмистая равнина, по большей части покрытая морскими водорослями и усеянная раковинами мелких моллюсков. Тут и там виднелись окутанные тиной и покрытые слоем морских желудей склизкие предметы загадочных очертаний, которые по заверению Кленца, должно быть, являлись древними кораблями, лежащими в своих могилах. Он был озадачен одним предметом — вершиной твёрдой материи, выступавшей над дном океана почти на метр двадцать в своей наивысшей точке; около полуметра толщиной, с плоскими сторонами и гладкими верхними гранями, сходившимися под очень тупым углом. Я назвал этот пик частью выступающей скалы, но Кленцу показалось, что он увидел на нём резные изображения. Через некоторое время он начал дрожать и отвернулся от зрелища, словно испугавшись; но не смог дать этому никакого объяснения, кроме того, что его охватили необъятность, тьма, отдалённость, древность и тайна океанских бездн. Его разум был утомлён, но я же всегда остаюсь немцем и быстро заметил две вещи — что U-29 великолепно выдерживала глубоководное давление и что необычные дельфины всё ещё держались рядом с нами, даже на глубине, где существование высших организмов большинством натуралистов признаётся невозможным. В том, что я ранее переоценивал глубину нашего погружения, я был уверен; но, тем не менее, мы всё же должны были находиться достаточно глубоко, чтобы этот феномен стал примечательным. Наша скорость перемещения в южном направлении, измеренная по дну океана, была примерно такой, как я оценил её по организмам, проплывавшим мимо на меньшей глубине.

12 августа в 3:15 пополудни Кленц окончательно сошёл с ума. Он находился в боевой рубке и использовал прожектор, как вдруг я увидел его стремительно вошедшим в библиотечный отсек, где я проводил время, сидя за чтением, и его лицо сразу же его выдало. Я повторю здесь то, что он сказал, подчеркнув акцентированные им слова: «Он зовёт! Он зовёт! Я слышу его! Мы должны идти!» Говоря это, он взял со стола свою костяную фигурку, сунул её в карман и схватил меня за руку в попытке вытащить по трапу на палубу. Через мгновение я понял, что он собирался открыть люк и погрузиться со мной в воду снаружи; к такому внезапному проявлению суицидальной и убийственной мании я едва ли был готов. Когда я отступил и попытался его успокоить, он сделался ещё более агрессивным, сказав: «Пойдём сейчас — не откладывай на потом; лучше покаяться и получить прощение, чем бросить вызов и быть приговорённым». Затем я попробовал противоположный успокаивающему план и сказал ему, что он был сумасшедшим — прискорбно умалишённым. Но он был непреклонен и закричал: «Если я безумен, то это милосердие! Да пожалеют боги человека, который в своей бессердечности может оставаться в здравом уме до самого ужасающего конца! Иди и поддайся безумию, пока он ещё взывает с милосердием!»

Этот взрыв эмоций, казалось, снял напряжение в его мозгу; ибо, закончив, он стал гораздо мягче и попросил меня позволить ему уйти одному, если я не составлю ему компанию. Мой порядок действий сразу стал ясен. Он был немцем, но всего лишь рейнландцем и простолюдином; и теперь он был потенциально опасным безумцем. Выполнив его самоубийственную просьбу, я мог немедленно освободиться от того, кто не был более компаньоном, но стал угрозой. Я попросил его отдать мне изваяние из слоновой кости, прежде чем он уйдёт, но эта просьба вызвала у него такой жуткий смех, что я не стал повторять её. Затем я спросил, хочет ли он оставить какой-нибудь памятный подарок или прядь волос для своей семьи в Германии на случай, если меня спасут, но он снова рассмеялся мне в ответ тем странным смехом. Поэтому, пока он поднимался по лестнице, я подошёл к рычагам и, выдерживая нужные промежутки времени, привёл в действие механизм, который отправил его на смерть. После того, как я убедился, что его больше нет на лодке, я осветил воду прожектором в попытке увидеть его в последний раз; поскольку хотел выяснить, расплющит ли его давление воды, как это теоретически должно произойти, или же тело не пострадает, как те необыкновенные дельфины. Я, однако, не преуспел в поисках своего покойного спутника, ибо дельфины плотно и беспросветно сосредоточились вокруг боевой рубки.

В тот вечер я пожалел, что тайком не вынул костяную фигурку из кармана бедного Кленца, когда он уходил, потому что воспоминание о ней очаровывало меня. Я не мог забыть юношескую, прекрасную голову с лиственным венцом, хоть я по своей натуре и не художник. Мне также было жаль, что мне не с кем поговорить. Кленц, хотя и не был мне равным по умственному развитию, был намного лучше, чем вообще никто. В ту ночь я плохо спал и задавался вопросом, когда именно наступит конец. Определённо, у меня было довольно мало шансов на спасение.

На следующий день я поднялся в боевую рубку и приступил к обычным исследованиям при свете прожектора. В северном направлении вид был почти таким же, каким он был все четыре дня с тех пор, как мы увидели дно, но я почувствовал, что дрейф U-29 был менее стремительным. Повернув луч света на юг, я обратил внимание, что дно океана впереди заметно уходило под уклон и в некоторых местах на нём располагались на удивление правильные каменные глыбы, словно расставленные по определённым шаблонам. Лодка не сразу опустилась на возросшую глубину океана, поэтому вскоре мне пришлось настроить прожектор так, чтобы он светил точно вниз. Из-за резкости смены направления отсоединился провод, что потребовало многоминутной задержки для ремонта; но наконец свет снова загорелся, залив морскую долину подо мной.

Я не склонен проявлять какого-либо рода эмоции, но моё изумление было крайне интенсивным, когда я увидел то, что открылось в том электрическом сиянии. И всё же, как человек, воспитанный в лучших культурных традициях Пруссии, я не должен был удивляться, поскольку и геология, и предания сообщают нам о грандиозных перемещениях в океанических и континентальных областях. То, что я увидел, было обширным и сложно спроектированным массивом разрушенных зданий; все они были великолепной, хотя и неклассифицированной архитектуры и находились в различных степенях сохранности. Большинство из них, казалось, были сложены из мрамора, белёсо блестевшего в лучах прожектора, а общий план представлял собой большой город на дне узкой долины, с многочисленными уединёнными храмами и виллами на крутых склонах выше. Крыши были обрушены, колонны сломаны, но все ещё сохранялась атмосфера незапамятно древнего великолепия, которую ничто не могло стереть.

Столкнувшись наконец с Атлантидой, которую прежде считал всего лишь мифом, я стал самым рьяным исследователем. На дне той долины некогда протекала река; поскольку, осмотрев местность внимательнее, я увидел остатки каменных и мраморных мостов и противонагонных дамб, а также террас и набережных, когда-то зелёных и прекрасных. В своём энтузиазме я стал почти таким же глупым и сентиментальным, как бедный Кленц, и очень запоздало заметил, что южное течение в конце концов прекратилось, позволив U-29 медленно планировать над затонувшим городом, как самолёт, заходящий на посадку в городе верхней земли. Я также не сразу осознал, что стая необычных дельфинов исчезла.

Примерно через два часа лодка улеглась на мощёной площади у скалистой стены, ограждающей долину. С одной стороны я мог обозреть весь город, спускавшийся от площади к старому берегу реки; с другой стороны в поразительной близости передо мной предстал богато украшенный и прекрасно сохранившийся фасад огромного здания, очевидно, храма, выдолбленного в цельной скале. О подлинном мастерстве исполнения этой титанической вещи я могу лишь строить предположения. Фасад необъятной величины, по-видимому, скрывает протяжённую полую нишу, ибо его окна многочисленны и широко рассредоточены. В центре зияет большая открытая дверь, к которой ведёт впечатляющий лестничный пролёт и которую окружает изысканная резьба, напоминающая фигуры вакханок⁴⁴, выполненных в рельефе. Наиболее выдающимися являются огромные колонны и фриз⁴⁵, украшенные скульптурами невыразимой красоты, явно изображающими идеализированные пасторальные⁴⁶ сцены и процессии жрецов и жриц, несущих странные церемониальные приспособления в поклонении сияющему богу. Это искусство феноменального совершенства, во многом эллинское⁴⁷ по своей идее, но при этом необыкновенно своеобразное. Оно производит впечатление ужасающей древности, как если бы оно было скорее отдалённым, нежели непосредственным предком греческого искусства. Также я не могу сомневаться в том, что каждая деталь этого массивного изделия была сформирована из девственной скалы на горном склоне нашей планеты. Оно, несомненно, является частью стены долины, хотя, каким образом было прорыто обширное внутреннее пространство, я не могу себе представить. Возможно, ядром служила пещера или система пещер. Ни возраст, ни погружение в воду не разрушили первозданное величие этого ужасного храма — ибо это в самом деле, должно быть, храм, — и сегодня, спустя тысячи лет, он покоится незапятнанным и неосквернённым в бесконечной ночи и тишине океанской бездны.

Я не могу сосчитать, сколько часов я провёл, созерцая затонувший город с его зданиями, арками, статуями и мостами, а также колоссальным храмом с его красотой и таинственностью. Хотя я знал, что смерть близка, моё любопытство было всепоглощающим; и я направлял луч прожектора вокруг лодки в нетерпеливом поиске. Лучик света позволил мне узнать многие детали, но отказался показать хоть что-либо за зияющей дверью высеченного в скале храма; и через некоторое время я отключил ток, осознавая необходимость сохранения энергии. Лучи теперь были ощутимо тусклее, чем в те недели дрейфа. И, словно обострённое грядущим лишением света, моё желание исследовать водные тайны всё росло. Я, немец, должен стать первым, кто пройдёт этими забытыми в вечности путями!

Я достал и осмотрел глубоководный водолазный костюм из сочленённого металла и поэкспериментировал с портативным фонарём и регенератором воздуха. Хотя у меня могла возникнуть проблема с управлением двойными люками в одиночку, я верил, что с помощью своих научных познаний смогу преодолеть все препятствия и лично прогуляться по этому мёртвому городу.

16 августа я совершил выход из U-29 и с трудом пробрался по разрушенным и утопающим в иле улицам к древней реке. Я не обнаружил скелетов или других человеческих останков, но почерпнул массу археологических сведений, осматривая скульптуры и монеты. Об этом я не могу сейчас говорить, разве что могу выразить свой трепет перед культурой, находившейся в полном расцвете славы, когда по Европе бродили пещерные жители, а Нил тёк к морю, никем не созерцаемый. Другие, руководствуясь этой рукописью, если она когда-либо будет найдена, должны раскрыть тайны, на которые я могу лишь намекнуть. Я вернулся в лодку, когда мои электрические батареи истощились, решив на следующий день исследовать скальный храм.

17-го числа, когда мой порыв разгадать тайну храма стал ещё более настойчивым, меня постигло великое разочарование, поскольку я обнаружил, что материалы, необходимые для перезарядки портативного фонаря, были уничтожены во время мятежа тех свиней в июле. Моя ярость была безгранична, но мой немецкий здравый смысл не позволил мне рискнуть войти неподготовленным в совершенно чёрное пространство, которое могло оказаться логовом какого-нибудь неописуемого морского чудовища или лабиринтом коридоров, из хитросплетения которых я никогда не смогу выбраться. Всё, что я мог сделать, это включить угасающий прожектор U-29, с его помощью подняться по ступеням храма и изучить внешнюю резьбу. Луч света проникал в дверь под восходящим углом, и я заглянул внутрь, чтобы посмотреть, смогу ли различить там хоть что-нибудь, но всё оказалось напрасным. Не было видно даже потолка; и хотя я сделал шаг или два внутрь, после того, как ощупал пол шестом, я не осмелился идти дальше. Более того, впервые в жизни я испытал чувство страха. Я начал понимать, откуда возникли некоторые настроения бедного Кленца, поскольку, по мере того как храм привлекал меня всё больше и больше, я боялся его водных бездн со слепым и всё нараставшим ужасом. Вернувшись в подводную лодку, я выключил свет и сидел в темноте, размышляя. Электричество теперь необходимо беречь на случай чрезвычайных ситуаций.

Субботу 18-го числа я провёл в кромешной тьме, терзаемый мыслями и воспоминаниями, грозившими побороть мою немецкую волю. Кленц сошёл с ума и погиб, не достигнув этого зловещего пережитка ненормально далёкого прошлого, и советовал мне отправиться с ним. Действительно ли судьба сохранила мой разум только для того, чтобы неуклонно подвести меня к концу более ужасному и немыслимому, чем может вообразить человек? Очевидно, мои нервы были крайне истощены и я должен отбросить эти впечатления, присущие более слабым людям.

Я не мог уснуть субботней ночью и включил свет, невзирая на будущее. Раздражало то, что электричество не протянет дольше, чем запасы воздуха и провизии. Я возобновил размышления об эвтаназии и осмотрел свой автоматический пистолет. Под утро я, должно быть, заснул с включённым светом, поскольку вчера днём проснулся в темноте и обнаружил, что батареи разряжены. Я зажёг несколько спичек подряд и отчаянно сожалел о непредусмотрительности, из-за которой мы давно израсходовали те несколько свечей, что у нас имелись.

После того как погасла последняя спичка, которую я осмелился потратить впустую, я очень тихо сидел без света. Пока я размышлял о неизбежном конце, мой разум пробежался по предшествующим событиям и у меня возникло прежде дремавшее впечатление, которое заставило бы содрогнуться более слабого и суеверного человека. Голова лучезарного бога, изображённая в скульптурах на каменном храме, была точно такой же, как тот резной кусок слоновой кости, который мёртвый матрос принёс из моря и который бедный Кленц унёс обратно в море.

Я был немного ошеломлён этим совпадением, но не пришёл в ужас. Только низший мыслитель спешит объяснить исключительное и запутанное примитивным кратчайшим путём сверхъестественного. Совпадение было странным, но я являлся слишком здравым интеллектуалом, чтобы связывать обстоятельства, не допускающие никакой логической связи, или каким-либо сверхъестественным образом ассоциировать катастрофические события, которые привели от дуэли с «Победой» к моему нынешнему затруднительному положению. Чувствуя потребность в дополнительном отдыхе, я принял успокоительное и смог ещё немного поспать. Моё нервное состояние нашло своё отражение и во сне, ибо мне казалось, что я слышу крики тонущих и вижу мёртвые лица, прижимающиеся к иллюминаторам лодки. И среди мёртвых лиц было живое, насмешливое лицо юноши с фигуркой из слоновой кости.

Я должен быть осторожен с тем, как описываю своё сегодняшнее пробуждение, потому как нервы мои расшатаны и большая часть галлюцинаций неизбежно смешивается с фактами. Психологически мой случай крайне интересен, и я сожалею, что он не может быть рассмотрен с научной точки зрения компетентным немецким специалистом. Когда я открыл глаза, моим первым ощущением было непреодолимое желание посетить скальный храм; желание, которое росло с каждым мгновением, но которому я автоматически стремился противостоять посредством некоторого чувства страха, которое действовало в противоположном направлении. Затем у меня возникло ощущение света среди темноты разряженных батарей, и мне показалось, что через иллюминатор, выходящий в сторону храма, я увидел какое-то фосфоресцирующее свечение в воде. Это возбудило моё любопытство, поскольку я не знал ни одного глубоководного организма, способного излучать такое свечение. Но прежде чем я смог провести исследование, возникло третье ощущение, которое из-за своей иррациональности заставило меня усомниться в объективности всего, что могли зафиксировать мои органы чувств. Это была слуховая иллюзия; ощущение ритмичного, мелодичного звука какого-то дикого, но красивого песнопения или исполняемого хором гимна, доносящегося снаружи через абсолютно звуконепроницаемый корпус U-29. Убеждённый в своей психологической и нервной ненормальности, я зажёг несколько спичек и налил себе обильную дозу раствора бромида натрия⁴⁸, который, казалось, успокоил меня до такой степени, что рассеял иллюзию звука. Но фосфоресценция осталась, и мне с трудом удалось подавить ребяческий порыв подойти к иллюминатору и поискать её источник. Она была ужасно реалистична, и вскоре я смог различить с её помощью знакомые предметы вокруг себя, а также пустой стакан из-под бромида натрия, о котором у меня прежде не было зрительного впечатления на его нынешнем месте. Последнее обстоятельство заставило меня задуматься, и я пересёк комнату и коснулся стакана. Он действительно был в том месте, где мне казалось, я его видел. Теперь я знал, что свет был либо реальным, либо частью галлюцинации настолько постоянной и последовательной, что я не мог надеяться развеять её, потому, прекратив всякое сопротивление, я поднялся в боевую рубку, чтобы найти источник свечения. Не может ли это на самом деле быть ещё одна подводная лодка U-класса, предоставляющая возможность для спасения?

Хорошо, что читатель не примет ничего из того, что последует далее, за объективную истину, ибо, поскольку эти события выходят за рамки законов природы, они непременно являются субъективными и нереальными творениями моего переутомлённого разума. Когда я добрался до боевой рубки, то обнаружил, что море в целом гораздо менее освещённое, чем я ожидал. Вокруг не было ни животной, ни растительной фосфоресценции, а город, спускавшийся к реке, был невидим в темноте. То, что я увидел, не было ни захватывающим, ни гротескным, ни устрашающим, и всё же оно уничтожило последний остаток доверия к моему сознанию. Ибо дверь и окна подводного храма, высеченного в скалистом склоне, ярко пылали мерцающим сиянием, словно от мощного пламени алтаря, расположенного глубоко внутри.

Дальнейшие происшествия хаотичны. Пока я смотрел на сверхъестественно освещённые дверь и окна, мне стали открываться самые экстравагантные видения, — видения настолько экстравагантные, что я даже не могу установить связь между ними. Мне показалось, что я различил предметы в храме — предметы как неподвижные, так и движущиеся, — и, казалось, снова услышал нереальное пение, которое донеслось до меня, когда я только проснулся. И над всем этим возвышались мысли и страхи, сосредоточенные на юноше из моря и на фигурке из слоновой кости, чья резьба была продублирована на фризе и колоннах храма передо мной. Я подумал о бедном Кленце и задался вопросом, где покоится его тело с фигуркой, которую он унёс обратно в море. Он о чём-то меня предупреждал, а я не внял ему — но он был пустоголовым рейнландцем, который сошёл с ума из-за неприятностей, которые пруссак может легко вынести.

В остальном всё очень просто. Мой порыв посетить храм и войти в него теперь стал необъяснимым и властным приказом, от которого в конечном итоге невозможно отказаться. Моя собственная немецкая воля более не управляет моими действиями, и волевые акты впредь возможны лишь относительно незначительных вопросов. Именно такое безумие довело до смерти Кленца, оказавшегося в океане без скафандра и без защиты; но я являюсь пруссаком и разумным человеком и буду использовать до последнего то немногое, что окажется в моём распоряжении. Когда я впервые понял, что должен идти, я приготовил свой водолазный костюм, шлем и регенератор воздуха для немедленного использования; и тотчас начал писать эту торопливую хронику в надежде, что когда-нибудь она может достигнуть мира. Я запечатаю рукопись в бутылку и предам её морю, покинув U-29 навсегда.

Я не испытываю страха, даже из-за пророчеств безумца Кленца. То, что я видел, не может быть правдой, и я знаю, что это безумие по моей собственной воле в лучшем случае приведёт только к удушению, когда у меня закончится воздух. Свет в храме является чистой галлюцинацией, и я умру спокойно, как немец, в чёрных и забытых глубинах. Этот демонический смех, который я слышу, пока пишу, исходит только лишь от моего угасающего рассудка. Поэтому я аккуратно надену свой водолазный костюм и смело поднимусь по ступенькам в это первобытное святилище; эту безмолвную тайну неизмеримых вод и бесчисленных лет.